Помогите развивать независимый студенческий журнал — оформите пожертвование.
Close



«…напряженно думал под москитной сеткой»
Отрывки из дневников Бронислава Малиновского
Переводчица: Алтана Батаева
Редакторка: Даша Стрельцова
Иллюстрации: Регина Бадертдинова
Публикация: 10/06/2020
В десятых годах XX века антрополог Бронислав Малиновский месяцами жил и работал на островах Меланезии. Один из лейтмотивов дневников ученого — ощущение «ловушки», изоляции, оторванности от внешнего мира и от привычной жизни. Что-то подобное многие из нас переживают сегодня, хотя в совершенно иных обстоятельствах. DOXA публикует собственный перевод нескольких фрагментов из «Дневника в прямом смысле слова» Малиновского.
Про «Дневник в прямом смысле слова»
Дневники антрополога Бронислава Малиновского были опубликованы в 1967 году — спустя 25 лет после смерти автора — по инициативе его вдовы Валетты Малиновской. «Дневник в прямом смысле слова» состоит из двух частей, он создавался в 1914-1915 и 1917-1918 годах, во время полевых исследований в Папуа-Новой Гвинее и на Тробрианских островах.

Важно понимать, что Бронислав Малиновский, судя по всему, не рассчитывал на публикацию своих личных записей. Дневник построен по принципу полной честности автора к самому себе — без умолчаний, ужимок и прикрас. Оказавшись достоянием общественности, дневник вызвал бурную и неоднозначную реакцию.

Многие, особенно коллеги покойного Малиновского, прямо высказывали свое недоумение или возмущение. Антрополог Ян Хогбин писал: «По-моему, эта книга не представляет никакого интереса для читателя, будь он антропологом, психологом, исследователем-биографом или даже простым сплетником» (American Anthropologist 10, 1968). Малиновского обвиняли в неэтичности, грубости и даже расизме (sic!). По определению Реймонда Фирта, этот дневник разрушил «миф о Малиновском» — некий абстрактный образ блестящего ученого-антрополога, приемлемый для общества.

Малиновский был одним из тех, кто собственным примером вывел антропологию «из кабинета в поле». Он верил, что для изучения чужой культуры необходимо пребывать внутри нее, жить бок о бок с людьми, которых стремишься понять. Но невозможно раствориться в чуждой культуре: ученый остается прежде всего человеком. Как пишет Рэймонд Фирт в предисловии ко второму изданию дневников Малиновского: «...этнограф не просто фиксирует наблюдения за жизнью общества, он и влияет на нее, и сам находится под ее влиянием».

«Дневник в прямом смысле слова» и есть правдивое отображение такой вот живой жизни, со всеми ее неидеальностями и трудностями.

Малиновский вел записи на родном польском; для публикации дневник был переведен на английский. Примечание к английскому изданию сообщает: места, где почерк автора разобрать не удалось, отмечены [...]. Также в квадратных скобках дается предполагаемый вариант текста там, где смысл не совсем ясен, расшифровка некоторых аббревиатур и редакторские пояснения. Круглые скобки во всех случаях авторские. Дополнительная информация дается в сносках. Все слова и фразы, в оригинале написанные не на польском, выделены курсивом.

К английскому изданию дневника прилагается словарь терминов коренного населения Тробрианских островов. Мы вынесли перевод этих терминов в сноски. Специфическую авторскую пунктуацию — или, скорее, стиль оформления текста, характерный для свободных личных записей, — мы сохранили.
«ДНЕВНИК В ПРЯМОМ СМЫСЛЕ СЛОВА»
День за днем без исключения я буду записывать события моей жизни в хронологическом порядке. ― Ежедневный отчет о предыдущем дне: зеркало событий, моральная оценка, положение движущих сил моей жизни, план на следующий день.

Общий план зависит прежде всего от состояния моего здоровья. Сейчас, если у меня будет достаточно сил, я должен посвятить себя работе, верности своей невесте и стремиться добавить глубины в мою жизнь и работу.
Вторник, 13.11.
Вчера: бродил по острову и писал в дневник, сидя на лавочке. Немного устал; напряжение в глазах и голове (хинин?). Дома написал в Melbourne Retrospect. В 10:30 пошел к Б.П. и попросил Бертона поискать потерянную посылку Стаса. Чай («утренний чай») у Хендерсона, орхидеи и папоротники. Миссис Смит ― бедняжка ― поговорила со мной о порте Дарвина и об Элси ― я упомянул ее имя. Затем вернулся домой, почитал народные сказки у Селигмана, вздремнул перед обедом; поспал после обеда; в 3:30 душ, снова почитал. Не было сил закончить дневник. В 4:30 или в 5 встал и прогулялся по острову. После обеда безумная тоска по Э. «Если бы я мог встать и пойти к ней, я бы сделал это прямо сейчас». Такая же тоска ближе к вечеру. Около 4:30, когда я закончил читать Селигса ― метафизическая тоска, заключение в бытии, остров как его символ. Встать, пройтись, посмотреть, что скрывается за углом―все этого лишь для того, чтобы убежать от себя, променять одну тюрьму на другую.

Вечером я говорил с Тедом, решил подождать «Итаку», чтобы догнать парней в Добу. Я пошел с ним в больницу. Хартли, славный малый, рассказал нам о Нельсоне, который вырвался из нищеты и безуспешно ждал свою жену, встречая каждый прибывающий корабль. Я погулял по острову; звезды мерцали, море светилось. Пошел домой ― все это время думал об Элси; я ей написал.― Что касается чувств, моя любовь к ней ― сильная, глубокая, всепоглощающая ― это главный элемент моей жизни. Я думаю о ней, как о своей будущей жене. Я испытываю глубокую страсть ― основанную на духовной привязанности. Ее тело будто священный символ любви. Я бы хотел сказать ей, что мы помолвлены, что я хочу всем об этом объявить. Но мой опыт с Н.С., которой я слишком импульсивно и поспешно сделал предложение, убеждает меня действовать без спешки. ― Я все еще спокоен и сдержан. Жара не слишком меня утомляет. Я воспринимаю свое временное заключение на Самараи как неизбежное и желанное при условии, что я использую это время, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к этнографической работе. Я избавился от отвлекающего меня мысленного распутства и позывов к легкомысленному флирту, от желания знакомиться с привлекательными местными женщинами (особенно замужними); если кратко, я пытаюсь преодолеть метафизическое сожаление «Vsiekh nye pereyebiosh!» [1]. Мысли: ведение ретроспективного дневника наводит на размышления: дневник ― это «история» событий, которые полностью доступны наблюдателю, и все же ведение дневника требует глубоких знаний и тщательной подготовки, ухода от теоретической точки зрения; опыт в написании текстов ведет к очень разным результатам, даже если наблюдатель остается тем же ― не говоря уже о том, если наблюдателей несколько! Следовательно, мы не можем говорить об объективных фактах: теория создает факты. Следовательно, нет никакой «истории» как независимой науки. История ― это наблюдение за фактами в соответствии с определенной теорией; приложение этой теории к фактам, которые рождает время. Моя прошлая жизнь переливается, мерцает множеством цветов. Что-то поражает и привлекает меня, а что-то уже мертво. Моя любовь к Э., которая в свое время была инертным элементом, сейчас наполнена цветом. Мои интеллектуальные интересы (научная работа; социологические проекты; дискуссии с Полем) немного потеряли глубину. Амбиции, стремление быть активным и точнее выражать свои идеи ― все это спустя время выглядит совсем поблекшим.
Среда 5.
Отвратительно себя чувствовал весь день, читал бульварные романы. Они меня не увлекли, и аборигены меня тоже не интересовали. Даже с Биллом не хотелось говорить...
Четверг 13.
Проснулся примерно в 7, выпил утренний чай; поговорил с Миком и сказал ему, что мы выйдем в 11; сделал записи о последних днях, сидя под кокосовым деревом, потом пошел обратно. Брудо вернулся, но он не достал вайгу'а. Бр. свинья. Раньше здесь было много торговцев, они собирались по вечерам, «играли и развратничали». Он сказал, что очень изможден; показал, какое у него худое и дряблое тело. Он даже в сортир не может сходить. Обсудили необходимость больших сортиров. Он предложил мне динги. Я собрал свои вещи, наладил дела с Марианной. Физически чувствовал себя великолепно. Каноэ аборигенов заполняется водой. Мы пересели в динги. Добрались. Я выбрал место для палатки. Бомеран, полицейский, и несколько парней помогли мне. Я понаблюдал за установкой палатки, рассмотрел деревню. Было приятно смотреть, как строится палатка. И радостно быть на природе. Илумедой был там со своими братьями и познакомил меня с ними. Я дал им три пачки табака. Я ел бананы. Потом я рисовал план деревни, один из братьев Илумедоя очень помог. Я вернулся назад, осмотрел палатку и проследил за распаковкой. Затем пошел на прогулку; думал об Э.Р.М.; дошел до воды и позанимался шведской гимнастикой. Я хорошо себя чувствовал; хотя воздух здесь как в турецкой бане, меня это не угнетало. Первая прогулка по Киривине [...]. Незримое присутствие Э.Р.М. Я думал написать Н.С., чтобы разорвать наши отношения. Пошел назад ― еле волоча ноги. Проглотил свой ужин. Затем пошел на вечерний обход. Прямо возле меня ― где-то в 6 метрах ― иваламси. В основном я слышал «Латуйо, гедугедо бигадаигу» ― мелодичную монотонную песню ― должно быть, она оказывает на них наркотический эффект. Потом пошел к Товакайсе. Мне пришлось постараться, чтобы они разговорились. Я говорил о поуло; затем кукванебу от двух приятелей. Я был ужасно сонный. Пришел назад, выпил кофе. Лег в постель, но образы расчесок из черепашьих панцирей не давали мне уснуть. Ночь была дождливая. Булуквас бродили вокруг моей палатки.
31.12.17.
Последний день года ― года, который может оказаться безмерно важным в моей жизни, если Э.Р.М. станет моей женой. Утром под москитной сеткой напряженно думал о Э.Р.М. ― В 8:30 все ушли на поуло. Я походил по деревне, собирая информантов. Группа маленькая (Нарубутау, Нийова, [Табураби, Бобау]), последние двое едва упомянули что-то про стариков.― Отчаяние и раздражение. Но я продолжал, пересиливая себя. После обеда, около 1, все вернулись. Йосала Гава и Тойодала; я записал мегва и начал переводить. В 5 устал; немного позанимался лингвистикой; отчаянно тосковал по Э.Р.М. Последний день 1917. Море немного волнуется; загадочные, беспокойные, плывущие свет и тень постоянно сменяют друг друга, появляясь и исчезая. Небо над головой ясное, на горизонте золотистое свечение заката между хлопьевидными облаками; между морем и небом ― черный пояс из мангровых зарослей. Сначала думал о Болдуине и подготовил план мести (я представлю коллекцию и упрекну его за обещание, которое он не сдержал). Потом думал об Э.Р.М. «Чем она занимается? ― и что, если ― ее больше нет?» Ужасное чувство. Думал о ней и о С.Э.М. О войне. Еще у меня появились кое-какие полезные мысли по поводу грамматики. Пошел назад. Нававиле рассказал мне мегва (очень хорошее). Я написал письмо Э.Р.М. Все, что я до этого чувствовал и хотел сказать, исчезает, когда я смотрю на пустой лист бумаги. Лагуна спокойна, как зеркало, залита светом восходящей луны; пальмы изгибаются над водой. Физически я чувствовал себя прекрасно, как будто и не в тропиках; я скорее скучаю по Э.Р.М., а не по цивилизации.
1.22.18. Вторник.
Очень плохая ночь; проснулся и почувствовал, что задыхаюсь под москитной сеткой (перед этим объелся рыбой). Встал поздно; не позанимался. Стало гораздо лучше. Начал работать. Я решил разобраться с кауга'у, которую до этого интересно обсудил с Тобабавивила и Молилаква; с последним я работал в тот день (с 9 до 12:30) (Джинджер и Осига ушли с Медо'у за древесиной). Я сидел с Молилаква и двумя девочками (его дочерью и Калава, 7 лет). Чисто отцовские чувства переросли в извращенные, и я направил мысли на Э.Р.М., чтобы избавиться от похоти. После обеда (рыба и таро) я написал Э.Р.М., отдохнул. Потом сделал фотографии, а затем снова с Молилаква. Устал. Я сидел у спокойного моря, отдыхая, не скучая. Затем гимнастика при свете луны. Напеваю песни, порыв к сочинительству ― ухватиться за музыкальную идею и выразить ее в собственной мелодии. Если бы у меня был инструмент ― хотя бы пианино ― я, может, мог бы сочинять; слабовато, без оригинальности, как пишу стихи? Думал об Э.Р.М. ― и что я хотел бы «спеть» ей то, что она сказала мне в Белгрейве. Затем гимнастика; я был нервным и «дерганым». Но пересилил себя и хорошо позанимался. Думал о фотографии.

Вернулся спокойным, «бесстрастным» ― заказал вага у Нарубута'у. Затем ужин; хотел записать свои этнографические наблюдения. Неоправданный скандал с Каригуду. Правило: никогда не терять самообладание. Если парень заходит слишком далеко, отошли его домой и не имей с ним больше ничего общего. И еще, было бы лучше ничего не давать Каукведа и не приглашать на каяку у меня в палатке. ― И все-таки потом я понял глупость своего поведения: бесполезно злиться и отстаивать «вопросы чести». Я попытался взять себя в руки как можно скорее, и спустя время у меня получилось. Пошел на каяку в дом Витабу. Затем наблюдал за делегацией напротив дома в обукубаку, куда принесли Инекою. Вернулся, выпил чаю и уснул. Думал об Инекое и Н.С. Самые ужасные угрызения совести в моей жизни (после тех, которые я испытал, когда у Инекои случилось кровотечение). А вдруг ее здоровье в самом деле подорвано? (Стелла, Мэдж, которые никак не оставят Крейга). Порой я всерьез задумываюсь, что мне придется вернуться к ней. С другой стороны, сильное физическое влечение к Н.С., сильнее, чем когда-либо. Я думаю о ее фигуре (я мерзкий?) ― ярко представляя ее тело во всех подробностях.
2.19.
Спал и валялся в постели до 8:30. Вчера не принял хинин и ночью не потел. Но сегодня утром ужасная слабость, телесная и умственная. Еле волочу ноги. Нет энергии ни для работы, ни для чего. С нежностью думал об Э.Р.М., но в такой же вялой манере, как и о других вещах.― День, как и два предыдущих, пасмурный; мелкий дождь и внезапные ливни. Поздно приступил к работе после чтения Киппса. Начал расспрашивать Моровато в 11. Вспомнил о своем нарыве и перевязал его, потом побрился ― к тому времени было 12:35, но я отдохнул и был в настроении работать. Я пошел в «кусты» под дождем; затем Нийова, с которым работал над «мелочами» ― проблемами и вопросами. В 4:30 взял динги ― греб слишком агрессивно. Я пытался собраться, вырваться из своей апатии и меланхолии. Почитал Суинберна; думал об Э.Р.М. и о необходимости усердно работать, если я хочу сохранить самоуважение. Я сказал себе, что хотя моя работа не очень-то веселая и не престижная, она, по крайней мере, не совсем бессмысленная. Вернулся; отдых; ужин ― совершенно вымотан. Тем не менее я пошел повидаться с накака'у и дал ей [...] и немного поработал над Саипвана и лисала дабу. По пути домой зашел к Молилаква и там почти уснул.
4 марта. Понедельник.
Проснулся в 6:30 от криков. Джинджер опять действовал мне на нервы (Tropenkoller? [тропическое бешенство]). Я встал ― решил стряхнуть с себя дурноту. Пошел к сопи. Физически мне получше ― думал об этнографической работе. Думал о своей работе с гордостью: лучше, чем у Сп.&Г. (Спенсер и Гиллен) [Ф. Дж. Гиллен ― антрополог, этнограф, соавтор У. Б. Спенсера в создании нескольких значимых исследований. — Прим. ред.], лучше, чем у остальных. Может, написать Фрэзеру и Селигману? Я опомнился: важно только то, что я делаю прямо сейчас. Завтрак; борьба с термитами; Мвагвая и Медо'у; разговор; дневник. Все время думал об Э.Р.М.; влюблен в нее.

Работал с М. и М. до 11 ― нет, до 12. Затем ― в деревню, искал информантов, но безуспешно. Около 1 пошел погулять, чтобы расслабиться. Думал об Э.Р.М., также о Lettres persanes, Letters of a Chinaman. План «Истории утопий» и циничная критика в стиле Свифта. Подумал о том, чтобы развить эту идею в письме Э.Р.М. ― После обеда жутко устал, не мог даже написать Э.Р.М. Пытался вздремнуть, без толку; отрывочное чтение Кадоресса. Затем пришел [Мобаймони], и я работал с ним и Нийова, медленно и лениво, над разными вопросами. В 5:30 прогулка по деревне. С 6:15 до 6:30 был в море на лодке. Нет аппетита. Злюсь, что украли книгу Билли. Доктор Паскаль Золя тоже украден: я не видел эту книгу вчера. Читал Стеда [Вильям Томас Стед, известный английский журналист и писатель, основатель «Обзора обзоров» (1890). — Прим. ред.] в качестве успокоительного . Уснул поздно, в 10:30; в ярости из-за этих свиней.
Среда, 27.
День отдыха. Тобавона и Силево куда-то ушли, не нашел ни одного хорошего информанта. Умственная усталость ― я усердно работал всю неделю. Я должен определиться, что выбрать ― Набвагету или Домдом [Острова Тихого океана. — Прим. ред.] В этой дыре нечего делать! ― Утром почитал Мод Дивер. Фотографии, которые получились. Роман паршивый; я все время нахожу грубые ошибки. И все же продолжаю читать. «Построение сюжета; течение истории, и т.д., и т.д.», ― После обеда (случай с испорченными снимками, которые потом стали получше) снова почитал. Постоянно собираюсь начать письмо к Э.Р.М., но иду по пути наименьшего сопротивления. Около четырех сделал фотографии деревни, пошел в большую деревню. Брудо решил присоединиться. Все еще чувствую вялость, интеллектуальную и эмоциональную. Смотрел на природу и отдыхал («Отдых ― одна из важнейших форм работы»). Болтовня с Брудо. Я замечаю, что он говорит, не слушая меня (сообщает, что я должен здесь делать, и рассказывает истории, но на мои истории не обращает внимания, и т.д.); я замолкаю и слушаю. Пробыл там слишком долго. Шел назад при луне. Очертания Домдома меня завораживают сильнее, чем Гумасилы. Вернулся; попил чай; почитал Мод Дивер, уснул поздно. (Я не ем вечером.)
7.4. Воскресенье.
Мой день рождения. Снова работал с камерой; к закату совсем вымотался. Вечер у Рафа; разговаривали сначала про физику; про теорию происхождения человека и тотемизм на Тробрианских островах. ― Поразительно, как контакт с белыми (доброжелательными, как Рафаэли) мешает мне вести дневник. Я, сбитый с толку, проваливаюсь в [рутину] той жизни. Все становится смутным; мои мысли теряют самоценность, но снова обретают смысл в разговоре с Рафом. Так вот, в воскресенье утром я копошился, не уезжал к То'удавада до 10; потом сфотографировал несколько лодок и провел так время до 12 (зарисовывал лагим и табуйо, что очень утомляет). Затем обед. Около 4 снова делал снимки на берегу и несколько снимков с корабля. Изучил лодки. Вечером чуть не упал в обморок от усталости. Сидел с Джорджем на веранде. Довольно поздно приехал к Рафаэлю.
Вторник, 17.4 [sic].
Общее настроение: сильное нервное возбуждение и видимость умственного напряжения при полной невозможности сосредоточиться, суперраздражительность и сверхчувствительность психического эпидермиса, ощущение, будто меня постоянно ставят в неудоб. положение на глазах у толпы: не могу достичь внутреннего уединения. Я на ножах со своими парнями (т.е. с Джинджером), а народ вакута раздражает меня своим высокомерием и нахальством, хотя для моей работы они в общем полезны. Все еще думаю, как подчинить себе Джинджера, он меня по-прежнему бесит. Об Элси я думаю постоянно, и я успокоился. Я смотрю на худые гибкие тела маленьких девочек в деревне, и я страстно желаю ― но не их, а ее.

События: утром наблюдал проводы гостей с острова Китава. После завтрака тут стало слишком шумно; я пошел в деревню, поговорил с Самсоном, Кулигага и другими. Дождь. После обеда (во время которого продолжался разговор) — кабитам, я пошел к лодкам, зарисовал их конструкции; дождь утих. Вернулся, немного пописал, затем отправила в Каулаку. Сформулировал вопросы, особенно по поводу кабитам. ― Каулака ― чудная деревня в длинной лощине среди пальмовых деревьев, что-то вроде священной рощи. ― Радость новых впечатлений ― в беспокойном сознании волны новых явлений, каждая со своей четкой индивидуальностью, плывут со всех сторон, разбиваются друг о друга, смешиваются и исчезают. Похоже на то радостное чувство, когда слушаешь новую музыку или переживаешь свежую влюбленность: обещание нового опыта. Сидел в Лауриу, пил кокосовое молоко; мне рассказали про Пувари.― Вернулся с Осига; угрожающие облака; я шел быстро, не думая ни о чем конкретном. Четыре яйца на ужин; затем снова в деревню; поговорил о кула с Петаи. Бессонная ночь; непрерывный дождь, нервное возбуждение, зуд большого пальца ноги (новая форма психопатологической обсессии). . . . Я много думаю об Э.Р.М.― каким будет наш grande entrée на балу [во дворце Под Баранами в Кракове] (лента ордена Почетного легиона).
Четверг, 9.5.
Обещание. Переписать вчерашние дела рано утром. Просмотреть материалы о Вакуте, послать за парнями из Вакуты: миламала, каяса. Зарядить фотоаппарат и пойти в Теява. ― Характерное отвращение к маленькому Джорджу, он некрасивый, грязный, несговорчивый и все хватает, а отец его не наказывает. Сейчас он весь надутый и противный. Я хочу сделать анализ его мочи. ― Проработал довольно хорошо весь день. Утром переписал заметки и зарядил камеру; в 11 почувствовал себя нехорошо, бездельничал, одолевало желание сесть и почитать (чувствовал себя просто отвратительно). Но вместо этого занялся кукванебу с хорошими результатами. После обеда закончил с кукванебу, в 3:30 пошел в Теява и снова принялся за игры, получил неплохие результаты. (Мне нужно сделать список игр по ходу дела, по возможности за каждой из них понаблюдать и сфотографировать). В 5 вернулся, поел ветчину и яйца с Билли. После ужина разговор с приятелем из Вакуты о маленьких лодках и вайпулу. ― Потом записал кукванебу. Часто думал об Э.Р.М. ― с ощущением, что усердная работа сближает меня с ней. Несколько раз успешно устоял перед соблазном, думая о ней. Напряженно размышлял под москитной сеткой.
Пятница, 31.5.
Утром чувствовал себя хорошо и энергично. Написал Э.Р.М. и в дневник. Пробежался по бумагам ― работы навалом. Пошел в Тевая с людьми из Кудуквай Кела. Там разозлился на нескольких маленьких девочек. Пытался их прогнать, но они не уходили. Пошел обратно к дороге, под дерево. Ниггеры действовали мне на нервы, и я не мог сконцентрироваться. Вернулся около 1. В 2:30 пошел к одила с Тогугуа, и мы поработали над бугвайво, но информант из него так себе, мне было нелегко. Напала вялость, хотелось прилечь и поспать, в то же время ― беспокойство в мышцах и нервах. Я попробовал взбодриться и пошел к Лосуя. ― Радостное чувство свободы, ясность ума, расслабленность. Небо, покрытое маленькими облаками, тропическая растительность. Я попытался сформулировать для Э.Р.М. важность ведения дневника как способа самоанализа. Потом думал о своей работе по социальной психологии, которая направлена на совершенно новый подход к сравнительной социологии. Надо заняться этим сразу, как вернусь в Мельбурн ― сделаю первые наброски и попытаюсь заручиться помощью Э.Р.М. ― По пути назад: крайне неприятное впечатление от миссионеров: вычурность, культ посредственности и бездарности. Образ: «тайное общество». В своих молитвах они упоминают губернатора и Б. в Совете и законодательстве (= практические цели); они молятся Богу, чтобы их работа была успешной, чтобы их армия была победоносной и добродетельной ― всегда «мы», «за нас» и прагматичность. Это навело меня на мысли о религии: это поклонение духу; «Бог» как институция для взаимопомощи, для возведения стены между человеком и метафизическими и экономическими опасностями. Основная идея Дюркгейма [2] верна, но его формулировка устарела. Более того, у него угол зрения ложный: он начинает снизу, с австралийцев. Там есть и не*религиозные [3] общества, общины (Канарские острова), и религиозные. Религия = степень сплоченности в смысле метафизической привилегии. Принцип «избранного народа». Изучить социо-психологический механизм этого явления. Моя польская работа затрагивает «мистическое мышление и действия». Религия как особый случай = мистицизм и сплочение. Дополнить это!
12.6.
Письма Стирлингам, Н. Воку через Кабваку, Окайкода, Обовада.
13.6.
Снова писал письма и снова прогнал Джинджера. Ходил в Тубовада один.
14.6.
Читал Достоевского ― прошелся глазами, не мог серьезно читать, боюсь работать.
15.6.
Читал Джейн Эйр. Начал днем и прочитал весь роман к 3 или 4 ночи.
16.6.
Буритила'уло в Вакайсе-Кабваку ― первое, над чем я возобновлю работу.
18.7.18.
Погода чудесная ― почти все время пасмурно. С 1/7 не было дождя; холодно, я ношу теплые вещи. ― Каждая мелкая деталь напоминает мне о матери ― мое белье и костюмы, к которым она пришила пометки. Я считаю дни с 29 января. Воспоминания: Краков, пансион и Варшава. Я думаю ― но [. . . ] ― о том, чтобы вернуться в Польшу, встретиться с тетушкой, с пани Боронской, с пани Витковской. Мои годы в гимназии; я помню Шарловского и других учителей, но Ш. больше остальных. Планты [общественные сады в Кракове], утреннее настроение, возвращение домой. Временами я вижу мать, как живую, в мягкой серой шляпе и сером платье, или в домашнем платье, или в черном платье и черной круглой шляпе. ― Опять пугающие мысли: смерть, скелет, натуралистичные образы, от которых больно сердцу. Моя собственная смерть приобретает какую-то безграничную реалистичность. Сильное чувство ― отправиться к матери, соединиться с ней в несуществовании. Я помню, что мать говорила про смерть. Помню несчетное количество раз, когда я намеренно отдалялся от матери, чтобы быть одному, быть независимым ― не чувствовать, что я часть целого ― яростное сожаление и чувство вины. ― Наши последние часы вместе в Лондоне ― наш последний вечер, испорченный этой шлюхой! ― мне кажется, если бы я был женат на Э.Р.М., я бы вел себя совсем по-другому. ― Последнее, что мать говорила мне о своих чувствах, страхах, надеждах. Я никогда не мог открыться ей, никогда не говорил ей всей правды. Сейчас, если бы не эта проклятая война, в своих письмах я мог бы дать ей больше, чем был в состоянии дать ей лично. ― Порой я думаю, что внутри меня есть только смерть «чего-то» ― мои амбиции и желания имеют надо мной власть и привязывают меня к жизни. Работа приносит мне и радость, и счастье (?), и успех, и удовлетворение ― но все это стало бессмысленным. Мир потерял свои краски. ― Все нежные чувства моего детства возвращаются: я чувствую себя, как когда уехал от матери на несколько дней, возвращаясь из Звежинца со своим отцом. ― Я мысленно возвращаюсь к Анне Бр. ― в моей жизни совсем ничего не осталось! ― Предательство Стаса, и Н.С. Во мне и правда нет настоящего характера.
Примечания:

[1] В рукописи именно так — русская фраза, написанная латиницей. Перевод мы опустили за ненадобностью. — Прим. ред.

[2] В обзоре Малиновского в журнале Folk-Lore (дек. 1913) на «Элементарные формы религиозной жизни» Дюркгейма он процитировал следующее: «Богом клана... может, таким образом, быть только сам клан...». Обзор включен в сочинение «Секс, Культура и Миф».

[3] Выделено в оригинале.
Местные драгоценности, используются для демонстрации и сохранения статуса.
Они плачут или позывают (форма глагола walam).
Рыбалка.
Сказки.
Европейская порода свиней, известная как «свинья Мика», завезенная на острова Миком Джорджем, греческим торговцем; эти свиньи высоко ценятся — одну особь можно обменять на 5−10 местных свиней.
Магия, общий термин; заклинание.
Магия тумана, применяется для защиты в море.
Встреча, на которой обсуждают дела или просто общаются; деревенский совет перед началом возделывания садов.
Вероятно, одна из частей баку; баку — большое открытое пространство в центре тробрианских деревень, окруженное кольцом жилых хижин и внутренним кругом хранилищ ямса; дома вождя стояли в баку, а часть использовалась в качестве площадки для танцев; другая часть ранее использовалась для погребений
Вдова.
Один из обрядов погребения женщины: родственницы усопшей раздают юбки и материалы для юбок родственницам овдовевшего.
Вода.
Главный вождь в Синакете.
Две украшенные поперечные доски, ограничивающие отсек каноэ с двух сторон.
Декоративный нос каноэ.
Навык, компетенция, ремесло.
Ежегодный фестиваль возвращения духов, в сезон и месяц его проведения тробрианцы находятся на вершине процветания; также название червя палоло, который выплывает в определенное полнолуние и служит сигналом к проведению фестиваля; появление червя иногда связывают с прибытием духов.
Развлечения, включающие в себя обязательный конкурс танцев, и увеселения, в которых принимают участие женщины, не проводятся в сезон танцев; также договорное предприятие.
Кусты как противопоставление возделываемым землям.
Колдун, занимающийся самым распространенным видом черной магии; в каждой деревне обычно живет 1 или 2 таких колдуна.
Соревновательная демонстрация еды, устраиваемая между двумя деревнями.